Задолго до того, как Михаил Калатозов стал мастером советского кино, он снял грузинский фильм, который режим не мог простить.
Когда кто-то упоминает Михаила Калатозишвили — более известного миру под русифицированным именем Михаил Калатозов — киноманы, скорее всего, вспоминают «Я — Куба» и «Летят журавли» с их визуально поразительной операторской работой. Но до этих всемирно известных шедевров Калатозов начал свою карьеру в кино киномехаником и водителем студии, постепенно продвигаясь до оператора, а затем режиссера-оператора — роль, которую он взял на себя в одном из самых интересных грузинских документальных фильмов: «Соль Сванетии» (Джим Швантэ).
«Соль Сванетии» (1930) запоминается своим жанрово-неопределенным качеством, смешивая художественное кино, документалистику, пропаганду и травелог в нечто, что сопротивляется легкой категоризации. Он в равной степени запоминается своей операторской работой, разделенной между Калатозовым и Шалвой Гегелашвили: экстремальные крупные планы, агрессивно наклоненные и вращающиеся ракурсы, геометрия кадра, склоняющаяся к диагонали и оставляющая зрителя слегка ошеломленным, драматические тени, вырезанные на ослепительной белизне Кавказских гор, и ритм монтажа, превращающий обыденный труд в нечто мифическое. Влияние знаменитого грузинского художника-модерниста Давида Какабадзе, который работал художником-постановщиком, видно повсюду — его конструктивистская чувствительность формирует то, как башни, скальные поверхности и человеческие фигуры обрамляются как формальные геометрические элементы, а не чисто документальные объекты.
Немой фильм следует за сванской общиной Ушгули через полный ритм их изолированного существования. Мы видим шерсть, прядущуюся веретенами, предшествовавшими прялке, скот, тащащий каменные платформы по полю, подвесные мосты, качающиеся над ущельями.